bosco dei pensieri

Ведь философия тоже ищет искупления, ибо нет истинной философии, в которой бы со всей ясностью не становилась проблема жизни. Одно ясно: новая философия нанесла удар именно по этим трем основным точкам в человеке - заменив индивидуальную судьбу коллективной, веру в Бога - верой в человека, душу - цивилизацию.телом. В большевизме есть нечто от чуда. Следуя своей железной логике, он оторвал миллионы людей от их прошлого: затем, определив, каким должен быть новый тип человека, он мобилизовал всю современную технику на его воплощение в жизнь. Антибуржуазные, антизападные, антикапиталистические мотивы представляются мне случайным моментом в истории мощного становления и развития большевизма: душа движения, на мой взгляд, скорее - в его неисчерпаемом коллективизме и, еще глубже, - в попытке заменить - в открытую - человека, созданного Богом, человеком, созданным нами (а значит, состоящим из одной материи). Думаю, что внешние признаки еще изменятся в соответствии с потребностями и об...

Но мы уже прозреваем иной лик.  В коммунизме еще трепещет душа старой России: мука Тараса Бульбы, волжских казаков, униженных и оскорбленных Достоевского.  Человек здесь ощутил хрупкость человеческой природы и возмечтал об апокалипсическом избавительном искуплении.  В других странах потребность в искуплении - предчувствие счастливейших минут, или вера, или просто стимул к развитию; в России, очевидно, это был неутолимое тревожное ожидание, мука народа.  В красной звезде монаха Бакунина народ увидел символ, в гоголевском славословии России народ обрел свою песню.  "О Русь, о Русь!" Жертвы не в счёт: оргиастические купания в кровавых банях мученичества ( какая боль, как подумаю о крови Христовой!), принесение в жертву целых поколений, всесожжение жизни - все это ничто, лишь бы пришло то самое избавление.  Только такое видение русской души позволяет хоть что-то понять в нынешней революции. Россия - страна, где наиболее ясно видно, что только христиан...

Русские находятся в каких-то очень панибратских отношениях со смертью.  Неужели расстояние между жизнью и смертью столь невелико?  Русский ответил бы, что его и вовсе нет, особенно - новый человек большевистской формации.  Общеизвестно, что его душа, созидающаяся на фоне безмолвия степи, однообразия её небес, густого сумрака её ночей, всегда тяготела к фатализму.  Русский говорит так: "Та серая мгла, что вздымается в десяти шагах от моей избы, - цвет земли или цвет неба?" Неизвестно. Небо и земля перемешиваются, день и ночь, долгими зимами, неотличимы; жизнь и смерть уподобляются друг другу.  И вот это устрашающее содержание жизни русская душа чувствует постоянно и везде - и в искусстве и в философии; когда она смеется и когда отдыхает. И отсюда-то и берет начало та нота печали, которая образует привычный фон русской драмы.  Кроме того, в этих людях, которых мы встречаем на здешних дорогах, ощущается мощное воздействие большевистского воспитан...

Прибыли раненные альпийские стрелки.  Они проделали тот же путь, что несколько дней назад; но больше не поют. У каждого внутри спрятана история, трагедия.  В мирное время хватило бы одной такой истории, чтобы взбаламутить жизнь какого-нибудь городка. Медбратья подходят и уходят; санитару подходят и уходят; лечащие врачи заботятся об исцелении тел. А вот капеллану подойти и отойти, не задержавшись, нельзя. Я не выполню свое дело, если не войду в душу каждому из них; а войти к ним в душу я смогу, лишь взвалив на плечи все их кресты.  Боже, Боже, капля за каплей придется мне отведать весь этот океан скорби. В какой-то момент мне кажется, что я иду ко дну. Чувствую резкую боль в сердце, сознание мутится, организм на глазах сдает.

Здесь на фоне пулеметной стрельбы и под настойчивый стук смерти, жизнь упрощается и распадается на свои главные ценности.  Условности, формальности, риторика низвергаются; в других местах они еще могут быть чем-то, могут казаться чем-то; здесь они теряют всякий смысл.  Здесь перед лицом смерти, - только est est, non non: истина и реальность, обнажено.  Я сжимаю чашу, словно она - Хриcтос на кресте, от своего имени и от имени своих братьев. Вижу в вознесенной гостии символ надежды. Совершаю мессу так, словно произношу клятву перед Богом и перед людьми.  Но потом я потерял веру в говорение, в проповедование, в обычные средства соприкосновения с душами.  Большую силу имеет акт милосердной любви.  Нести Христа в стакане воды, в куске хлеба или в шинели, которая защитит от холода. Когда человек находится в таком состоянии, что ему нужен стакан воды или кусок хлеба, он в состоянии увидеть Христа. И тогда формализм и условности вредны. Бл...

Смерть солдата - насилие над моей собственной жизнью: у меня умирает брат? Или умирает нечто внутри меня? Нет: это вопрос о смерти, который жестко встает передо мной, как тогда, когда она предстала мне на тропе детства, в образе мертвеца, покоящегося на цветах робинии, и я решил пойти в семинарию. В самой глубине своего призвания, думал я прежде, буду искать ответ: спокойный, мирный, полностью согласующийся с жизнью. И одновременно - умирать понемногу каждый день, так, чтобы даже и не замечать этого, превращая, посредством благодати, бремя каждодневной смерти в радость духовного обновления. Но вот теперь смерть неистовствует рядом со мной в своем самом зверском обличье. Русские падают взводами, плечом к плечу, как пшеница во время жатвы; люди умирают от голода; пленные умирают от истязаний и притеснений; дети натыкаются на адские машины; наши солдаты тысячами погибают в палатках или на дорогах. И драма каждого имеет продолжение у меня внутри: что означает это торжество ...

Или Бог есть, или Его нет. Если Он есть, из этого должно вытекать существование человека-христианина, который: молится, любит, нравственен, сохраняет порядок, является отцом, гражданином, мужем другом, признает первенство духа над материей, заботится больше о душе, чем о теле, живет на земле, но в конечном счете оказывается на небе. Если его нет, пусть человек возвращается в животное состояние: живет инстинктом, не задумывается о нравственности, рождается, как животное, и, как животное умирает, умирает: безжалостно уничтожая все то, с чем путались у него под ногами века, общественные институты и Церковь. Так что долой дом, семью, долой родину, долой дружбу доброту, порядок, достоинство, воспитание, искусство. духовную красоту: он пребывает на земле только как существо потребляющее и, соответственно, как существо производящее. Он рождается от акта скотской похоти и умирает с распадом составляющих его молекул - рассыпаясь, как ком земли, из которого вырвали цветок.

В нас все крепче убеждение, более того - мучительная уверенность, что справедливость нельзя вершить несправедливостью. Мы, итальянцы, в 5000 километрах от родины, приобщаемся к кровавой жертве, которая приносится в степи, где отвергаемый Бог творит Свое правосудие. Русские искупают свои отречения, немцы - свои, а мы - свои. .... Меня пугает человек 20 века. Не тот, которого я вижу на улицах этой страшной, кровоточащей Голгофы, но тот, что верховодит, тот, что хочет диктовать закон. Человек металлический, в белых перчатках, потерявший способность плакать, любить, думать; не имеющий больше ни лица, ни личности. Два самых характерных типа, по-моему, немец и русский. Один уничтожает мир все себя, других; другой уничтожает мир внутри себя, свое "я". И все же, наверно, нравственнее русский, потому что он принижает себя ради братства, в то время как немец истребляет других, чтобы возвыситься. Немец внушает нам страх: он смотрит на мир, движимый инстинктом ненав...

Прилуки... На лошади, скачущей во весь опор, мчится солдат-украинец. С близкого расстояния, доносится выстрел. Вот бегут немецкие солдаты, направляясь туда же, куда поскакал украинец, и пребывая в том же состоянии крайнего возбуждения. Идет классическая облава: травят нескольких оставшихся в живых "диверсантов". Охота завершается прямо перед нами, в окрестностях колхоза. В двух шагах лесок: туда, в гущу деревьев, устремляются преследователи. Еще несколько минут, и заяц пойман: это здоровенный парень; бледный, измученный, но глаза сверкают нешуточной страстью. Его ведут два украинских полицейских, на всякий случай, несколько немцев. Нам встретились русские ребятишки, которые салютуют по-римски "Viva l'Italia, viva il re". Другие сумели выучить еще пару-тройку любезных слов на итальянском. Девушки улыбаются, женщины работают, мужчины в благоговении склоняются перед священными предметами. В целом такое впечатление, что они хорошо восприняли приход ...

За что и как воевали итальянцы? Что видели и чувствовали? Об этом замечательная книга итальянского епископа Альдо Дель Монте (1915-2005), а еще вере, доброте, сочувствии и о людях на войне. Хочу привести отдельные цитаты. *** В открытке, которую ему удалось отдать кому-то в эшелоне, идущем в Италию, он пишет: "Война - штука неудобная: нас запаковали в этом поезде, как зашитые тюки. Станция назначения? Неизвестна; да поможет нам Господь". *** Капитан каждый день пишет домой и в подробностях рассказывает жене обо всем и обо всех. Каптенармус сегодня вечером записал, что любой кусочек Италии стоит тысячи Германий. *** "Дорогой мой итальянский солдат! Никогда не испытывал я к тебе такой любви, как теперь, когда вижу тебя на чужой земле, опечаленного не столько разлукой со своей матерью, оставшейся в одиночестве, сколько безмолвной скорбью других матерей и других солдат, которые страдают, быть может, несправедливо. Недоступное пониманию многих великих люде...