На лошади, скачущей во весь опор, мчится солдат-украинец. С близкого расстояния, доносится выстрел.
Вот бегут немецкие солдаты, направляясь туда же, куда поскакал украинец, и пребывая в том же состоянии крайнего возбуждения. Идет классическая облава: травят нескольких оставшихся в живых "диверсантов".
Охота завершается прямо перед нами, в окрестностях колхоза.
В двух шагах лесок: туда, в гущу деревьев, устремляются преследователи. Еще несколько минут, и заяц пойман: это здоровенный парень; бледный, измученный, но глаза сверкают нешуточной страстью. Его ведут два украинских полицейских, на всякий случай, несколько немцев.
Нам встретились русские ребятишки, которые салютуют по-римски "Viva l'Italia, viva il re". Другие сумели выучить еще пару-тройку любезных слов на итальянском.
Девушки улыбаются, женщины работают, мужчины в благоговении склоняются перед священными предметами.
В целом такое впечатление, что они хорошо восприняли приход оккупантов. Похоже, довоенное правительство не вызывало у них особых симпатий.
Живут они в маленьких примитивных домишках, которые, правда, содержатся хозяевами в большой чистоте. Опрятность делает их вполне симпатичными.
Говорят, что дальше, в больших населенных пунктах, нет следа и этой чистоты. Здесь еще чувствуется западное влияние, которое пока не сумела притупить даже новая большевистская цивилизация, - ведь в таких краях она оставила мало следов.
Посреди сливовой рощицы стоит белый домишко, который кажется погруженным в сон.
Вокруг него - тщательно ухоженный садик, в двух шагах из-под земли колодец с навесом, напоминающий сельскую божницу.
Неужели мы и правда найдем тут воду?
Углубляемся в садик, но никого не видно. Сейчас как раз то время, когда крестьяне возвращаются домой с полей, - во всяком случае, у нас, в Италии. Вечереет. Мы стучимся в дверь.
-Mozno?
Слышны медленные шаги, и вот нам открывает девочка лет двенадцати.
Итак, в доме (что они только там делают?) она и мама. Кроме них никого в живых не осталось. Раньше были тут и другие. Единственный мужчина, отец девочки, который не пошел на войну, тоже умер, уже полгода как, и они его похоронили совсем рядом....
Вот неожиданность! Мы-то, оглядев сад, не нашли в нем ничего примечательного.
Оказывается, в глубине, под самым красивым, но теперь безжизненным деревом, - холмик, увенчанный крестом.
Да, отца они похоронили здесь, у дома: обрубили корни самого большого дерева, чтобы и оно участвовало в их трауре, и поставили простой деревянный крест, который охраняет память усопшего.
Каждый вечер, в сумерках, женщина и девочка приходят сюда посидеть и погружаются в воспоминания под надрывное треньканье балалайки.
Нет ни одного русского, который не умел бы играть на этом простейшем инструменте, представляющем собой нечто среднее между нашей гитарой и мандолиной.
С помощью классической игры и арпеджио минорного аккорда исполняются на балалайке народные напевы, передающиеся из века в век, как поговорки, и столь же пленительные, как они.
Сегодня вечером мы как раз и присутствуем на одном из таких печальных выступлений. Девочка сидит на деревянных ступеньках крыльца; женщина, уткнувшись лицом в ладони, сидит на колодезной скамеечке. Играет дочь: звучит последовательность из четырех аккордов, в безутешном миноре, который всем рвет душу. Последовательность повторяется без конца, и только время от времени прерывается вариантом, включающим в себя секундный отдых.
Впервые я начинаю что-то понимать в таинственной русской душе. Что они при этом делают? Молятся? Плачут? Отдыхают душой?
Никто не может с точностью ответить. Они погружаются в эти четыре ноты и следуют за незримой нитью размышлений, которые уводят их в неизвестный мир.
По всем признакам это напоминает мистическую экзальтацию: плач, молитва и увеселение сливаются в неотчетливую форму, которая может представляться тем или иным из этих голосов души, - в зависимости от того, к радости или грусти более склонен темперамент видящих и слушающих.
Комментарии
Отправить комментарий