Но
то, что проблема уже не нова, не означает, что водитель, которому тип в
быстром левом ряду, болтающий по телефону и едущий абсолютно вровень с
машиной в медленном правом, мешает её обогнать, не будет кипятиться.
При
этом, однако, все в нашей коммерческой культуре говорит болтливому
водителю, что он в своём праве, а нам остальным, - что мы напрасно не
идём в ногу с программой, предлагающей свободу, мобильность и
привлекательные безлимитные тарифы.
Коммерческая культура говорит нам:
если болтливый водитель нам досаждает, это, вероятно, происходит потому,
что мы не так хорошо, как он, проводим время.
Что с вами такое, а,
ребята? Может, повеселеете слегка, достанете собственные мобильники с
тарифным планом "Друзья и семья" и начнёте сами проводить время как
следует - прямо там, в левом ряду?
* * *
Вещество, из
которого состоит моё раздражение, ничего сложного собой не представляет.
Просто, когда я покупаю носки в магазине "Гэп", или стою в очереди за
билетами и думаю о своём, или пытаюсь читать роман в самолете, пока идёт
посадка, я не хочу, чтобы кто-либо, случайно оказавшийся поблизости,
затаскивал моё воображение в липкий мир своей домашней жизни.
Самая суть
мобильного телефона как отвратительного социального явления - скверная
новость, которая остаётся скверной новостью, - состоит в том, что он
облегчает и поощряете вторжение частного, индивидуального в общее,
публичное пространство.
И нет более крупнокалиберного словесного
снаряда, чем "я люблю тебя", - ущерб, причиняемый частным лицом
публичной сфере, от него самый тяжёлый.
* * *
Вполне
допускаю,что по сравнению со всеми остальными в зале ожидания аэропорта я
человек чрезвычайно холодный и мало способный испытывать любовь; что
внезапно нахлынувшее чувство любви к кому-то (к другу, к мужу или жене, к
отцу или матери, к брату или сестре), которое для меня так важно и
знаменательно, что я всеми силами стараюсь беречь от затасканности
фразу, выражающую его лучше всего, для других настолько обычно, рутинно и
легкодоступно, что они способны переживать его по много раз за день без
ощутимой потери интенсивности.
Есть все же опасность, что слишком частое и привычное повторение фраз может выхолостить смысл.
* * *
И
точно так же, когда я покупаю носки в "Гэп" и позади меня в очереди
чья-то мамаша кричит в свой телефончик: "Я люблю тебя!", мне невольно
кажется, что она играет на публику, играет и переигрывает, причём с
вызовом. Да, в общественных местах звучит масса разного такого, что
относится к семейной жизни и, по идее, не предназначено всем и каждому;
да, люди порой забываются.
И все же я не верю, что по чистой случайности
принуждён слышать слова "я тебя люблю": они слишком важны, несут
слишком большой заряд, и завершение ими разговора слишком нарочито. Если
бы материнское признание в любви обладало подлинным, личным
эмоциональным весом, разве она не позаботилась бы, чуть-чуть по крайней
мере, о том, чтобы оно не прозвучало во всеуслышание?
Если бы она
действительно думала то, что сказала, если бы она "сердцем это
чувствовала", разве она не ощутила бы необходимость произнести это тихо?
У меня, чужого ей человека, от её возгласа возникает чувство, что она
агрессивно заявляет о своём праве на что-то. Как минимум говорит мне и
всем присутствующим: "Мои чувства и моя семья важнее для меня, чем ваш
общий комфорт".
А часто, подозреваю, ещё вот что: "Я хочу, чтобы вы все
знали: в отличие от многих, включая моего бесчувственного подонка отца, я
всегда говорю своим любимым, что люблю их".
* * *
Мне
хорошо видна была, однако, внезапная, загадочная, катастрофическая
сентиментальность американского публичного дискурса. И точно так же как я
не могу не винить сотовую технологию в том, что люди одновременно
выплескивают родительские или сыновьи чувства в свои телефоны и хамство
на всех незнакомых людей в пределах слышимости, я не могу не винить
технологию СМИ в том, что по всей стране на передний план было выдвинуто
личное.
В отличие от, скажем, 1941 года, когда ответом Соединенных
Штатов на ужасное нападение стали общая решимость, дисциплина и
готовность к жертвам, в 2001 году у нас были
сногсшибательные картинки.
У нас были любительские видео, которые мы
могли разбивать на отдельные кадры. У нас были экраны, которые
доставляли насилие в натуральном виде в каждую спальню страны, была
голосовая почта, доносившая отчаянные предсмертные крики обречённых, и
была новейшая психология, чтобы истолковывать и лечить нашу травму. Но о
том, что атаки значат на самом деле и как на них разумней всего было бы
ответить, суждения звучали самые разные. Вот это чудесно в цифровой
технологии: никакого больше болезненного цензурирования чьих-либо
чувств!
Каждый имеет право выразить своё мнение! И все могли разделить
боль, которую испытывали родственники погибших полицейских и пожарников.
И все согласились, что ирония умерла. После 11 сентября дурная, пустая
ирония девяностых стала попросту "невозможна"; мы вступили в новую эпоху
искренности.
Комментарии
Отправить комментарий